— Вы-то обо мне точно ничего не слышали.

С подобной формой представления мне приходилось сталкиваться настолько часто — на чтениях или симпозиумах, знакомясь с аспирантами и авторами малотиражных журналов, рыбешкой мельче даже, чем я, — что реакция выработалась совершенно автоматическая.

— Нет, Джордж, боюсь, не слышал. Собственно, я удивлен, что вы обо мне-то слышали.

Джордж фыркнул.

— Он, собственно, удивлен… — нарочито гнусаво протянул он, — что я слышал… о нем!

Я не знал уже, что и подумать.

Джордж зажмурился.

— Извините, — едва слышно прошептал он. — Свет. Слишком яркий свет.

— А что это за Мордехай?..

— Мне нравится тут, в коридоре, потому что ветер. И я опять могу дышать. Вдыхать ветер. Если суметь… — Или, может, он сказал „шуметь“, потому что поправился:

— Если не шуметь, можно расслышать их голоса.

Я действительно совершенно не шумел, но единственное, что было слышно, — это рокот кондиционеров, словно гул в поднесенной к уху морской раковине, угрюмые порывы зябкого ветра в зигзагах коридора.

— Чьи голоса? — спросил я не без внутреннего трепета.

— Как это чьи? — Между белых бровей Джорджа пролегла глубокая складка. — Ангелов, разумеется.

„Псих“, — подумал я и тут вдруг понял, что Джордж цитирует мне мое же стихотворение — полупарафраз, полупародию на тему „Дуинских элегий“. Чтобы Джордж, этот наявняк наивняком из Айовы, с такой легкостью бросался цитатами из моих стихов, причем публиковавшихся только в периодике… легче было думать, что он просто спятил.

— Вы эти стихи читали? — спросил я.

Джордж кивнул, и спутанная соломенная, с шелковистым блеском прядь совсем закрыла бледные глаза, словно бы в смущении.