Напоследок еще несколько слов про Эр-Эма: мы друг друга не понимаем и, боюсь, понять не можем. Иногда подумываю, не потому ли это, что он просто очень глуп.

19 мая

Посетила муза — в характерном смертном обличье поноса, при пособничестве головной боли. Оден где-то замечает (в „Письме лорду Байрону“?), как часто вдохновения полет / обязан… та-та… что болит живот.

Звучит несколько парадоксально, но так хорошо мне не было уж и не упомнить сколько. В ознаменование достопамятного события привожу сей стих (так себе стишок, но Господи Боже! как давно не писалось вообще ничего):

Песнь шелкопряда Немыслимо немыслимо Страшно и подумать О кедровой коробочке Ну как не очевидно Что рано рано Мне в Лету в Прану На губах безмятежных Еще не обсохла роса Словами не высказать Как высоки небеса И как сладко поют Внемлите Даже камни в исступленьи Немы как рыбы Немыслимо немыслимо Вниз во тьму Оставив позади Бессмертную душу Внемлите сладкому пенью Бабочки И черепки В коробочку Нет нет нельзя Прекратите вихренье Бабочек и черепков Прекратите же 2 июня

Меня держат в неволе! Меня похитили из тюрьмы, где мне положено быть по закону, и заключили, куда не положено. Мне отказывают в вызове адвоката. Все протесты игнорируются с учтивостью, от которой хочется выть. Наверно, со времен детской площадки и царившей там тирании правила игры не нарушались в моей практике так отъявленно и нагло, и я не был столь беспомощен. Кому жаловаться? Здесь, говорят, нет даже капеллана. Теперь меня слышат один Господь да охранники.

В Спрингфилд я был заключен на фиксированный срок, за конкретное правонарушение. Здесь же (где б это ни было) все совершенно абстрактно, а правил нет и в помине.



8 из 160