Если взглянуть на берег со стороны моря, скажем с лодки, то можно различить среди мутной, словно размазанной по склонам зелени крошево приземистых рыбацких домиков и охотничьих заимок. Остальное – а это многие квадратные мили портовых построек, большей частью заброшенных еще в прошлом веке, прокопченных буксиров, списанных парусных судов Королевской Колониальной компании, полузатопленных барж и даже одного крейсера, который мирно ржавеет в акватории со времен последней войны – скрыто за пологим мысом. На котором, собственно, и лепятся лачуги промысловиков. По этим халупам, большую часть года пустующим, во время войны однажды ударили из корабельной пушки, не попали и тотчас забыли. Скорее всего, засевшие в срубах редкие обитатели даже не расслышали за гулом бипланов, как осыпаются мутные стекла их домиков. Потом можно было разглядеть в стенах неровные пятнышки бурого с глубокой щербиной посредине – от увядающей на пределе дальности пули.

А может, бипланы были уже потом и совсем в другом городе, спустя несколько дней после неудавшегося десанта?

–  Кажется, меня зацепило, – пожаловался Ефрем. Он прислонился к шершавой стене, не обращая внимания на ворох битого стекла под ногами. Его губы искривились, как ни старался он делать вид, что боль ему нипочем.

Тут же в полусотне саженей ниже по улице Восстания опять разорвался снаряд, и по мостовой покатились каменные обломки, будто стараясь обогнать друг друга. Из рваного пролома запоздало выпал массивный шкаф и с неожиданно громким треском развалился на тротуаре, рассыпав ворох цветных тряпок.

Максим выглянул из-за угла: никто так и не появился, все давно смылись в порт, чтобы поучаствовать в сражении или помочь советами военным. Только мелкий отряд нескладных новобранцев в форме пробежал в отдалении, сквозь тучу пыли. Наверное, подкрепление для тех, что обороняли порт. Развороченный дом – как раз то, что нужно, и нет никого, кто мог бы схватить за руку.