Спал сатрап, естественно, тоже на койке, причем под обоими одеялами. Поскольку Малта делить с ним постель по-прежнему не желала, ее ложем был пол. Иногда ей везло, и, когда сатрап засыпал, ей удавалось вытянуть из-под его вялой руки одно одеяло.

Когда они с Касго впервые оказались здесь наедине и плотно закрыли за собой дверь, сатрап огляделся, и его плотно сжатые губы побелели от ярости.

«И это, — обратился он к Малте, — наилучшее, чем ты сумела нас обеспечить?»

У нее в тот момент еще гудело в голове: с нею произошло столько всего сразу — сперва ее чуть не изнасиловали, потом умерла Кикки, потом пришлось спешно перебираться с корабля на корабль.

«Я? Для нас?» — тупо переспросила она.

«Немедленно поди и скажи им, что я подобного обращения не потерплю! Немедленно!»

Вот тут он хватил уже через край. Малта ничего не смогла поделать с собой: слезы покатились у нее по щекам, как ни силилась она их удержать.

«Как, по-твоему, я должна это сделать? — спросила она. — Я же не говорю по-калсидийски! Да если бы и говорила, почем мне знать, к кому следует обратиться? И эти животные в любом случае меня не послушают! Если ты до сих пор не заметил, так знай, что калсидийцы женщин не то чтобы особенно уважают».

Он презрительно хмыкнул.

«Женщин вроде тебя они, конечно, не уважают. Будь здесь Кикки, она уж сумела бы им объяснить, что к чему! Это тебе следовало умереть, а не ей. Кикки по крайней мере знала, как делаются дела!»

С этими словами Касго самолично подошел к двери, распахнул ее и принялся орать, привлекая внимание, пока не появился какой-то матрос. Сатрап закричал на него по-калсидийски. Матрос долго смотрел то на Касго, то на Малту, явно не понимая, в честь чего столько шума. Затем он отдал весьма небрежный поклон — и только его и видели.