- Пити, - во второй раз позвала Элла, - ты слышишь меня?

- Что? Да. - Он оторвался от созерцания клубящейся теперь уже гораздо ближе тучи. - Да, конечно, я тебя слышу. И слушаю.

- Пити, что случилось?

- А что случилось? Что вы все заладили - что случилось, что случилось. Ничего. Мог я разлюбить молоко? Прочел, что в зрелом возрасте вредно... вот, представь себе, прочел, да. В каком-то твоем медицинском журнале, от скуки. Русский, кажется, какой-то, только с армянской фамилией...

- Ах, Пити, я вовсе не об этом...

Понятное дело, не об этом. Но и об этом тоже. Выпей он это несчастное молоко, пожалуй, никаких вопросов бы не было. Снова сделали бы вид, что все хорошо. Сколько можно делать такой вид!

- Что поделывает Черноглазка?

- Спит. Она...

- Кто-нибудь интересовался?

- Нет. - Элла поджала губы. - Я все же не понимаю...

- И не надо. Это не твое дело - понимать. Я уж как-нибудь возьму этот труд на себя.

Она поставила наконец стакан на стол. Ветер резкими порывами взлохматил ивы.

- Будет гроза, - сказал Питер. Усмехнулся: - Вовсе там, где нужно наоборот. Пойдем в дом. Да и ехать мне уже пора, - добавил поспешно. - У меня сегодня очень насыщенный день. Очень.

А может, действительно все проще. Мне ведь всегда приходилось уезжать, и она просто никогда не видела и не знает, какой я бываю, когда идет работа. И значит, когда все это, мною затеянное, чем-нибудь да кончится, все, что так вдруг пошло у нас наперекосяк, тоже встанет на свои места? А? Черта с два - вдруг... Сорок пять минут, которые у него были для передышки, истекли.

- Да, мне пора, - повторил он. - Поцелуй Марту, ну и этого оболтуса тоже. И Черноглазку, когда она проснется. И относительно нее делай, пожалуйста, как я велел. Так. Ну, меня, возможно, не будет несколько дней...

Он тщательно надел заранее подготовленный пиджак и сошел по лесенке в гараж.

- Вы проживете долгую и счастливую жизнь.