Когда собака подросла, он стал выпускать ее ночью и порой находил утром на ее морде следы крови, волос или шерсти. Ему не хотелось думать, что это могут быть останки крыс. Но чем еще это могло быть? Ведь он жил в центре грязного города. В такие дни он не мог заставить себя опустить ладонь на голову собаки, но это и так не вызывало у него каких-либо приятных чувств или ощущений. Например, благодарности. Или, смешно сказать, тепла. Шерсть у собаки всегда была дьявольски холодной.
Он любил ее и ненавидел. Он ходил по хрупкой тропинке между двумя полюсами, иногда почти приближаясь к одному из них, но никогда не достигая его; поэтому его ненависть никогда не бывала чистой, а любовь никогда не позволяла забыться.
Но его страх нарастал и претендовал на то, чтобы стать третьим действующим лицом в пьесе для двоих - одинокого человека и искалеченной собаки, затерянных в самом городском сердце.
Конечно, он пытался найти логическое объяснение всем странностям, связанным с черной собакой, но потом пренебрег этим. Занятие было безнадежным и неблагодарным. В конце концов, чего он мог требовать от нее? Того, чего никогда не требовал от женщин? Это было бы слишком. Он содрогнулся от отвращения к себе.
Достаточно и того, что она отвлекала его от черных мыслей, подводивших его к самоубийству. Черная собака вместо черных мыслей... Он улыбнулся про себя. И поздравил себя с тем, что совершил удачную подмену... Почти обманул этого парня, с раздвоенными копытами вместо ступней.
Ему пришлось свыкнуться с новой обыденностью. Пусть странноватой, пусть слегка пугающей, но все же обыденностью - ничем не худшей, чем та, что держала его за горло все эти промозглые никчемные годы.
Утро. Почти ничего не изменилось. Только кровь и подозрительные волоски на морде у черной собаки.