Кирилл, превозмогая брезгливость, обыскал убитого. Снял у того с пояса пару гранат, носимых напоказ, отнял револьвер. В кармане бушлата обнаружилась пачка бумаг. При свете спички удалось разглядеть мятые «керенки»,

— Пригодится в хозяйстве, — пробормотал Авинов, пряча розовый документ.

Налетевший ветер подхватил отброшенные деньги, взметнул их, крутанул. Жёлтые «керенки» опали на чёрную воду, поплыли по луже, словно осенние листья.

Загасив огонёк на тлеющем кармане, Кирилл пошагал дальше, не оглядываясь на убитого.

На знакомом перекрёстке, угол коего занимала кондитерская Купитмана, куда он, случалось, водил Лидочку (господи, как же давно это было, в другой жизни…), горел огромный костёр. Пять или шесть сутулых фигур стояли вокруг и тянули к огню руки, колдовали будто. Винтовки за их спинами были плохо различимы, только примкнутые штыки отсвечивали над головами, остро взблескивая над фуражками и шляпами.

Сердце забухало чаще. Авинов прибавил ходу, стараясь ступать потише, — авось пронесёт. Лишь бы никто не обернулся…

Он уже пересёк улицу, как вдруг его догнал сиплый крик:

— А ну стой! Куды, стерьво конячее?!

Спина у Кирилла одеревенела — сейчас, вот сейчас пальнут… У костра заговорили на повышенных тонах, взвился всё тот же сиплый голос:

— Ах ты, м-мать т-твою крый, боже!

Авинову очень ясно представился этот сиплоголосый, как он вскидывает винтовку, как целится… А не попадёт! Уж больно долго на огонь смотрел, чтобы разглядеть в темноте спину уходящего «ахвицера».

Кирилл канул в тень, пропадая в благостных потёмках, и еле сдержал порыв броситься бежать. Костёр всё ещё светил за спиной, и доносились голоса, но уже не разобрать было, о чём солдаты речь вели. Господи, да в чём там разбираться? Мать-перемать, вот и вся речь…