У перекрёстка маячила длинная, сутулая фигура мужика в чёрном пальто. Белая повязка на левом рукаве, с наведёнными красными чернилами буквами «Г. М.» — «городская милиция» — обозначала его статус. Это жалкое подобие полицейского выглядело нелепо и смешно — с нафабренными усами, с кадыкастой шеей, торчавшей из несвежей рубашки, в финской шапочке задом наперёд. Одной рукой милиционер оттягивал ремень винтовки, а другой придерживал кобуру с наганом, висевшую на поясе справа. Слева болталась шашка-«селёдка».

Кирилл сжал зубы — это чучело с повязкой было как издёвка. Особенно если глянуть через улицу на разгромленный полицейский участок — двери вынесены, окна выставлены, на стенах чадные полосы былого пожара. Руины законности. Развалины порядка.

На ступеньках, ведущих к сожжённому участку, сидел матрос с опухшим лицом законченного пьяницы. Он раздувал меха гармошки, голося хрипло и прочувствованно:

Передёрнув в раздражении плечами, Авинов прибавил шагу, сжимая в руке пузырёк с клейстером. Двери 13-го дома были здорово испоганены обрывками бесчисленных листовок, и Кирилл измазал створку ещё больше, прилепив листок с воззванием к Павлу Валноге.

Освободив руки, Авинов повеселел и двинулся к Екатерининскому каналу — возлагать кирпич.

Выйдя на Литейный, он увидел гудящую толпу, облепившую броневик «Олегъ», с башни которого выступал сам Керенский. В своём обычном френче (Александр Федорович говаривал, что массы не умеют признавать власть «в пиджаке»), в мягкой фуражке без кокарды министр-председатель стоял в наполеоновской позе и толкал речь — отрывисто, рублено, громогласно.

— Пусть знает каждый, — выкрикивал Керенский, — пусть знают все, кто уже пытался поднять вооружённую руку на власть народную, что эта попытка будет прекращена железом и кровью! И какие бы и кто бы ультиматумы ни предъявлял, я сумею подчинить его воле верховной власти и мне, верховному главе её!