Наверное, меня спас Спаситель: грубый металл оцарапал лишь мою ангельскую щеку. Дальнейшее помню плохо — оказавшись на полу, нырнул под тяжелую панцирную кровать, где и спрятался от шумного и яростного мира взрослых.

Впрочем, все эти народные игры родителей только укрепляли мою ненависть к цветной бумаги. И однажды, улучив момент, когда возникла очередная семейная стыка, я стащил несколько ассигнаций со стола и разорвал их в клочья. «Зло» в клочья — видимо, это был мой первый осознанный и решительный поступок. Мать плакала, пытаясь склеить бумажные лоскутки, а отец хохотал:

— Молодец, пацан! — и метал меня к потолку, как тарелку с салатом. Так и дальше действуй, Вячеслав. Что деньги? Говно! Они всегда есть, только места надо знать. И тогда праздник всегда будет с тобой! Ищи и обрящи, еть`мать нашу!

Не знаю, о чем я думал, летая под потолком, но это отцовское наставление хорошо запомнилось.

И поэтому мое отношение к деньгам легкое, как дыхание дрыхнувшей под боком прелестницы. То есть к девушкам в койке я тоже отношусь легко и даже легкомысленно. Вот она есть, раскрасавица, а вот её нет. И что? Мир перевернулся. Ничуть. Кто ищет, то всегда находит рельефную территорию, куда можно воткнуть вешку. Это я к тому, что раньше учился в горном институте, и проблем с мечтательницами сыскать золотоносную жилу в моих штанах не возникало.

Потом я переломал все свои алебастрово-практиканские кости в Алтайском крае, свалясь в тридцатиметровую расщелину в состоянии, как пишет медицина, тяжелого опьянения, что, впрочем, и спасло меня от более крупных неприятностей, если смерть, считать неприятностью; так вот, малость расгипсовавшись, переполз в институт культуры имени. Н.К.Крупской.