Не зря перешептывались, что образование принцессы, которым руководила ее воспитательница баронесса Лезен, могло вполне поспорить с тем, что давалось в Оксфордском университете — заведении, которое ей, разумеется, было бы недоступно по причине ее пола, будь она даже предполагаемой королевой Англии.

Но помимо всех тех предметов, которые постигались ею в стенах Кенсингтонского дворца, где она была фактически пленницей, существовало еще кое-что, гораздо более важное для нее, чем все прочие знания и открытия — наиболее решительно и непреклонно она изучала саму себя, составляя обо всем свое собственное мнение.

Как вот теперь она могла сказать с абсолютной уверенностью, что доподлинно и искренне, полностью и бесповоротно не выносит черепаховый суп.

Она его просто ненавидела.

Поскрипывание ее пера, выводившего слова на странице дневника, было единственным звуком, нарушавшим царившую в комнате тишину. На правой стороне разворота, в самом верху страницы она изящно вывела «черепаховый суп».

Одна только мысль о нем. О черепаховом супе. Уф. У нее скрутило живот. Ее рот скривился. Одной мысли о нем было достаточно, чтобы самое щедрое сердце превратить в скрягу.

Принцесса жила в одной комнате с матерью; сейчас та оторвала взгляд от книги, которую читала.

— Уже поздно, Виктория, — сказала она по-немецки: когда они были одни, то говорили именно на этом языке.

— На самом деле, скоро будет рано, — подумала про себя принцесса, — вот-вот будет полночь. Вслух же она попросила: «Еще чуть-чуть, мама».