Труба, по которой теперь, согнувшись в три погибели, следовала девочка, была выкрашена серо-зеленой краской, которую изобрели в шестидесятые годы минувшего века исключительно для того, чтобы наводить на сынов человеческих уныние и тоску. Неудивительно, что именно ею красили советские вытрезвители духа - коридоры загсов, приемные комиссии институтов, казармы и ленинские комнаты.

Чтобы отвлечься от незавидной своей доли, Тата предавалась излюбленному занятию - мечтаниям о живой шиншилле.

Пушистые эти крысы страшно нравились ей. Она представляла себе, как заведет одну. Как будет кормить ее пророщенным овсом и отрубями, какой славный, с опилочной выстилкой внутри, устроит ей домик, как станет лечить ее, если та заболеет.

Когда труба, к явному облегчению измучившейся путешественницы, открылась в вымощенную кирпичом подземную галерею, Тата вдруг вспомнила, что так и не придумала своей шиншилле кличку. Больше других ей нравилось имя Иннокентий, но тут крылся подвох: еще на прошлый день рожденья она твердо решила, что шиншилла, которую ей обязательно подарят на следующие именины, будет девочкой. И как же быть? Допустимо ли назвать девочку-шиншиллу Иннокентией? - вот какой вопрос обдумывала Тата со спасительной увлеченностью.

Это был самый угрюмый участок подземелья из всех, что Тата уже миновала.

То и дело в галерею, где-то на уровне Татиных ляжек, открывались узкие прямоугольные отверстия-бойницы, заполненные тяжелым удушливым газом (мы, плоский народец, предолго спорили, о том, что это за дрянь и откуда она). Шелушащиеся стены галереи были обильно покрыты разновсяким мусором: прошлогодними листьями, истлевшими газетами, линялыми пищевыми пакетами и комьями грязи - вероятно, весной и осенью помещение затопляли сточные воды…

Потолок галереи был достаточно высок, но если в человеческих жилищах высокие потолки сообщают находящемуся в них комфортабельное чувство неба, то в подземельях высокий потолок неприятен, он лишь сообщает мучительной тревоге еще одно, третье измерение…