Джатук кивнул, соглашаясь. С этой минуты Монис получил высочайшую привилегию, которая только может быть дарована простолюдину: право высказывать свое мнение, не опасаясь кары.

Монис отсалютовал, ударив себя по левому плечу кулаком правой руки.

- Ша-шахан! - воскликнул он, затем опустил голову в знак почтения повиновения своему владыке.

- Кто охраняет твой стол?

- Чайга, товарищ по рождению, - ответил Джатук. Джарва одобрил и этого. Вылупившиеся почти одновременно, в одних и тех же яслях, эти трое знали друг друга так же хорошо, как каждый знал самого себя, и такая связь была сильнее любой другой.

- Ты снимешь доспехи, ты сложишь оружие, ты будешь стоять за спиной.

Быть виночерпием - высокая честь, но она не лишена привкуса горечи, ибо любому воину тяжело отказываться от участия в битвах.

- Оберегай своего господина от предательской руки и от коварного слова, нашептанного во время хмельной беседы ложными друзьями.

Чайга отсалютовал. Как и Монис, теперь он был волен говорить со своим господином свободно, не боясь наказания, поскольку виночерпий давал обет защищать Джатука всеми способами, так же как и воин, скачущий подле щита джа-шахана.

Затем Джарва повернулся к своему хранителю знания. Тот стоял в стороне, окруженный несколькими прислужниками.

- Кто из твоих людей самый способный?

- Шейду. Он помнит все.

Обращаясь к молодому воину-жрецу, Джарва сказал:

- Тогда прими письмена и реликвии, ибо отныне ты - главный хранитель веры и знаний нашего народа.

Глаза прислужника расширились, когда его наставник передал ему древние дощечки с письменами и большие связки пергаментов; чернила на пергаменте от времени выцвели почти до белизны. Теперь на Шейду легла ответственность за сохранность записей и изустных преданий, а также за неизменность их толкований: он должен был держать в памяти тысячи слов на каждое слово, дошедшее из глубин древности.