«Господин Нобу» — это прозвище Ёситоки Кунинобу. Еситоки, несмотря на свои доверчивые глаза, странным образом казался взрослым и мудрым, а потому прозвище очень ему подходило. Больше никто из девочек его так не звал, однако Норико запросто обращалась к мальчикам по их прозвищам. Никто из них не обижался, и это лишний раз подтверждало, насколько обезоруживала ее беззлобная веселость. (У Сюи тоже имелось прозвище, связанное со спортом и созвучное с известной маркой сигарет. Впрочем, как и Синдзи Мимуру, Третьего, в лицо никто его так не звал). «Между прочим, — подумал Сюя, — я уже не первый раз это подмечаю, но она единственная девочка, которая зовет меня по имени».

Услышав, что Норико его упомянула, Ёситоки тут же вмешался.

— Правда? Для нас? Спасибо огромное! Если ты сама эти печенюшки приготовила, могу поклясться, что они очень вкусные.

Ёситоки выхватил у Сюи пакет, быстро развязал золотую ленточку и вынул печенюшку.

— Ух ты! Колоссально!

Слушая, как Ёситоки расхваливает кулинарные таланты Норико, Сюя улыбался. «Ведь у него все на лице написано», — думал он. С того самого момента, как Норико обратилась к Сюе, Ёситоки не сводил с нее глаз, то горбясь, то выпрямляя спину и страшно нервничая.

Это случилось полтора месяца назад, во время весенних каникул. Сюя с Ёситоки тогда отправились удить черного морского окуня в водоеме у дамбы, который обеспечивал городское водоснабжение. И Ёситоки признался Сюе:

— Знаешь, Сюя, я тут кое в кого влюбился.

— Да? И в кого?

— В Накагаву.

— В смысле — из нашего класса?

— Угу.

— В которую? У нас две Накагавы. В Юку Накагаву?

— Нет. В отличие от тебя, мне толстушки не нравятся.

— Да ты что? По-твоему, Кадзуми толстушка? Она просто немножко полная.

— Извини. В общем... гм... это Норико.