— Вещь очень древняя, — внимательно пересчитывая монеты, ответил лесоруб. — Все правильно, — он сложил золото в кожаный мешочек и только тогда поднял глаза на Баргиша. — Кольцо переходит в нашей семье от отца к старшему сыну. Это наша фамильная ценность. Я, видишь ли, происхожу из рода святого Эпимитриуса. Так что перстень этот фамильный, продать его нельзя.

— Святого Эпимитриуса?! — выдохнул Баргиш. — Надо же! А я думал…

— Внешность бывает обманчива, — словно прочитав его мысли, ответил Фрей, и глаза его сверкнули. Прощай пока что, — кивнул он, выходя, — я распоряжусь, чтобы возы загнали к тебе во двор.

Король Конан сидел на деревянной скамье, облокотившись на поручень, и слушал своего канцлера Публия. Тот, листая время от времени толстенную книгу, сшитую из листов пергамента, перечислял своему владыке необходимые, по его мнению, нововведения для более успешного пополнения казны:

— … еще надо бы ввести налог на проезд через столицу, как сделано в Хоршемише, например, — услышал варвар и, поморщившись, перевел взгляд с коротышки канцлера на окно.

«И за каким демоном мне нужно это королевство? — в который уже раз подумал киммериец. — Только тоску наводят все эти дела… Хотя, конечно, мне уже и не двадцать лет, а здесь уютно, тепло и сытно, да и развлечений, если захочется, сколько угодно…»

— …и тогда с каждого проезжающего можно брать по крайней мере по пять монет серебром, стало быть…

— Послушай, светоч разума, — остановил канцлера Конан, — а если все после твоих новшеств будут объезжать Тарантию стороной? Ты их что, силой собираешься сюда затаскивать?

— Почему силой? — не понял Публий, на лице которого появилось выражение, как у человека, случайно откусившего вместе с сочной мякотью яблока червяка.