— Что именно?

— Жажда общества.

— Первый раз, — усмехнулся он.

— Серьезно? А часто приходится путешествовать в одиночестве?

— Почти всегда.

— Наверное, это грустно.

— Обычно нет. Периода одиночества мне как раз хватает, чтобы отдохнуть от людей.

— Понятно, — протянула Ванда и замолкла, уставившись в угасающие угли.

Грэм тоже молчал, но смотрел на нее.

— Грэм, — вдруг тихо сказала Ванда, поднимая на него свои удивительные глаза, ярко блестящие в красноватом свете угольев. — А долго ты бродишь по дорогам?

— Долго.

— Сколько же?

— Всю жизнь…

— Значит, у тебя нет дома?

— Нет.

— И нет родителей?

— Они давно умерли.

— И тебя никто не ждет?

— Никто.

— Ни единый человек на свете? — продолжала допытываться Ванда. — Как это, должно быть, ужасно! Страшно представить, что некуда вернуться после трудной дороги, что никто не обнимет тебя, не скажет: "Как я рад тебя видеть!"

— И не представляй, — посоветовал Грэм. — Хотя это не так уж и страшно. Я просто давно уже не думаю об этом, вот и все.

— Да… а я вот каждую ночь вспоминаю дом… Я ведь первый раз сорвалась так. Меня растили словно в теплице, мама берегла меня не меньше, чем свои розы, — она слабо улыбнулась, откинула с лица рыжие кудри.

— Тяжело тебе, наверное?

— Еще как. На земле спать так и не привыкла… И, наверное, не привыкну никогда.

— Ко всему можно привыкнуть. Только вот стоит ли?..

— Странный ты, — сказала Ванда. — Никак не пойму, кто ты такой. Ты умеешь обращаться с оружием, это видно… но ты не солдат. Так? А для простого бродяги у тебя слишком правильная речь. Ты шулер?

— Нет.

— Но ведь чем-то ты зарабатываешь себе на хлеб? — не унималась она.

— Работы везде много.