Своего коня Грэм оставил с лошадьми медейцев, а сам последовал приглашению Оге и присел у костра на вросшем в землю плоском белом камне. Протянул к огню руки, — стоял июль, но день выдался холодный, — и откинул капюшон. Оге не замедлил с любопытством уставиться на его белую косу, перевитую черной тесьмой.

— Ты ведь не из Медеи, верно?

— Верно, — согласился Грэм, ибо отрицать очевидное не имело смысла: помимо прически, с головой его выдавал, как минимум, характерный протяжный акцент, делающий речь похожей на заикание, и будь собеседник чуть повнимательнее (или же поумнее), он без труда догадался бы, откуда родом «пленник».

— А откуда?

— Не понимаю, какая тебе разница?

Оге важно надулся.

— Почем мне знать, вдруг ты касотский шпион? Тогда тебя надо пытать…

Эту несусветную чушь он выдал на полном серьезе, но в глазах его Грэм совершенно явственно увидел такие лукавые искорки, каких не видел никогда в жизни. Ну, разве только в черных глазищах Илис.

— Можешь попробовать, — в тон ему отозвался Грэм. — Только сразу предупреждаю: не надейся, что справишься со мной легко.

— А я и не надеюсь. У касотцев хорошие шпионы, сразу все секреты не выдают. Но если постараться… — Оге не договорил и привстал со своего импровизированного сиденья. — О! Кажется, едут. Наконец-то. Ну, берегись, от них ты так легко не отделаешься, как от меня.

Прислушавшись, Грэм различил стук копыт. Ехали двое или трое. Через минуту из-за ближайшего валуна показались двое всадников в кольчугах. На высоком вороном жеребце ехал высокий и широкоплечий молодой человек лет двадцати двух, с красивым, хотя и несколько высокомерным лицом. У него были черные, с сизым отливом, волосы, завязанные в хвост, смуглая кожа, черные глаза и горбоносый профиль. Одежда его, как и у Оге, выглядела дорогой и очень добротной, на поясе в ножнах хорошей работы висел меч с драгоценной рукоятью.