Я непонятно говорю?

Она была одета в безобразное серое платье, и я в первый раз в жизни пожалел, что вижу сквозь время, а не сквозь ткань. Какие-то кошмарные кружева скрывали ее шейку до самого подбородка. Она поджимала губы, как старуха. Она не знала, куда деть руки. И все же я в жизни не видел девушки прекраснее. Ее красота была чем-то случайным, ненужным, почти нелепым. А поскольку я все последние дни также чувствовал себя нелепым и случайным, она сразу же стала мне несказанно дорога.

— Ида, — сказал суровый церет, — моя племянница. Он плохо говорил по-асенски, и вместо «найхе» — племянница сказал «найксе» — русалка. «Ида, моя русалка».

Я что-то ответил. О том, как я рад знакомству.

У нее были густые русые с золотинкой волосы, к концам они светлели. Наверное, если распустить их, они чуть-чуть вьются. Кончики пальцев закололо — до того захотелось дотронуться. И серые глаза. Такие, что цвет не разобрать, пока не подойдешь ближе. Близко-близко.

Первая моя мысль была: «До чего же не вовремя!» Потому что я знал: это всерьез и надолго.

Тард расспрашивал меня о нашем поместье. Кажется, не разводим ли мы лошадей. Что-то я отвечал.

И тут запели флейты. Хозяева приглашали всех в дом на церемонию.

Прежде чем Ник или этот тард успели понять, что происходит, я протянул Иде руку:

— Разрешите сопровождать вас к столу, госпожа?

Она отступила и пробормотала что-то на своем языке.

Впрочем, без перевода было понятно, что перспектива идти со мной под руку внушает ей неодолимый ужас. Дядюшка ее стал мрачнее тучи.

Тард принялся извиняться, говорил что-то о церетских обычаях. Ида залилась краской.

Я выдавил из себя:

— Конечно, о чем речь, разумеется.

И поспешно откланялся.

Даже не предполагал, что могу так обидеться.

На что обижаться, если рассуждать трезво? Какое право я имею? И тем не менее спутница была мне нужна позарез. Если я войду в дом один, то подпишусь под своим отлучением от Дома Дирмеда. Я быстро шел по аллее, выискивая дам, у которых еще не было кавалеров. «Я с любой пойду плясать, которая отважится».