- Так вы теперь собираетесь сделать что-то с земным шаром? - медленно произнес я.

- Я ни при чем. Таков приказ.

- Это ваши собственные измышления, полковник Гаскойн. На катушках ничего нет.

Что я мог еще сделать? У меня не было времени, чтобы протащить его по всем фазам психоанализа и подвести к пониманию самого себя. Кроме того, у меня нет диплома для медицинской практики даже на Земле.

- Я не хотел вам это говорить, но приходится.

- Что говорить? - подозрительно спросил Гаскойн. - Что я сошел с ума? Так, что ли?

- Нет. Я этого не говорил. Это сказали вы, - подчеркнул я. - Но я скажу вам, что ваши рассуждения о недостатках современного мира - сплошная галиматья. Или философствование, если вам нужно менее неприятное слово. На вас лежит бремя чудовищной вины, полковник, сознаете вы это или нет?

- Я не знаю, о чем вы болтаете. Почему вы еще не убрались прочь?

- Я не уйду, и вы это хорошо знаете. Вы рассказали мне, как при аварии вашего самолета вы убили целую семью. - Выдержав паузу в десять секунд, я как мог суровее спросил его: - Как их звали?

- Откуда мне знать? Что-то вроде Суини. А может, иначе. Не помню.

- Не можете не помнить! И неужели вы думаете, что, убив свою семью, вы этим вернете к жизни убитых вами Суини? - У Гаскойна дергались губы, но он, по-видимому, этого не замечал.

- Чепуха! - сказал он. - Я не признаю подобных психологических фокусов. Это вы несете вздор, а не я.

- Почему же вы так ругаетесь? “Галиматья”, “чепуха”, “вздор”… Для человека, который ни во что не верит, вы удивительно яростны в своем отрицании.

- Убирайтесь! - загремел он. - У меня - приказ. Я его выполню.

Тупик. Ни туда, ни сюда. Но здесь не могло быть тупика. Мне грозило поражение.

Лента бежала. Я не знал, что делать.

Когда ГГИ в последний раз занималась вопросом о бомбах, задачу поставили мы сами. Над нью-йоркской гаванью по нашему распоряжению была сброшена холостая бомба, чтобы проверить, насколько быстро мы можем распознать характер упавшего снаряда. Положение на борту КК-1 было совершенно иное.