- Тетя Энна! - крикнул он прямо ей в ухо. - Это я, Уилл. Я здесь!

- Уилл! - Ее глаза наполнились слезами. - Ты бессердечный, бессовестный мальчишка! Где ты шляешься, когда дома столько дел?

Через ее плечо он видел площадь, покрытую чем-то черным и красным. Похоже, это были тела. Он на мгновение зажмурился, а когда открыл глаза, площадь уже наполнилась жителями. Они склонялись над телами, что-то делали с ними. У некоторых были запрокинуты головы, как будто они кричали. Но, конечно, он не мог их слышать, при таком-то звоне в ушах.

- Я поймал двух кроликов, Энна! - прокричал он тетке прямо в ухо. Связанные за задние лапы кролики все еще болтались у него на плече. Странно, как это они удержались. - Можно съесть их на ужин.

- Это хорошо, - отозвалась она. - Я могу разделать и потушить их, пока ты моешь крыльцо.

Отрадой Слепой Энны была работа по дому. Она драила потолок и скребла полы. Заставила Уилла вычистить все серебряные вещи в доме. Потом всю мебель надо было разобрать на части, протереть, снова собрать и расставить по местам. Коврики - прокипятить. Маленький узорчатый футлярчик, в котором хранилось ее сердце, - достать из комода, где его обычно держали, и перепрятать поглубже в платяной шкаф.

Список работ по дому был нескончаемым. Она сама работала дотемна и Уилла заставляла. После взрыва он иногда плакал по своим погибшим друзьям, и тогда Слепая Энна ковыляла к нему и била, чтобы он перестал. И он переставал плакать, а заодно и что-либо чувствовать. И от этого чувствовал себя чудовищем. И от мысли, что он чудовище, снова начинал плакать, теперь уже плотно прижимая ладони к лицу, чтобы тетка не услышала и снова не побила его.

Трудно сказать, от чего он больше страдал: от чувствительности или от бесчувствия.