– Дитя мое, да, тебе не повезло, но… согласись, после такой практики ты сможешь с легкостью стать хранителем для любой души… конечно, если справишься с этим заданием до конца. – Учитель так на меня посмотрел, что я только скрипнула зубами и с обреченным видом покивала.

– Вы правы. Извините, что дала волю чувствам. Что с ним снова не так?

– С ним все будет отлично, если он переживет свой двадцать седьмой день рождения.

– В смысле?

– В прямом. – Архангел скорбно вздохнул, потер пальцем лоснящийся от солнечных лучей стол и взглянул на меня. – С этой душой не все так просто. Не хотелось тебе этого говорить, но… до шести лет о ее человеческой жизни ни в Книге судеб, ни где-нибудь еще не сказано ни слова! Словно этот человек начал существовать с этого возраста! Кстати, об ангеле, который должен был охранять его с момента зачатия, тоже ничего неизвестно.

– То есть фактически получается, что он начал жить тогда, – я прищурилась, – когда я стала его хранителем?

Воспоминания вернули меня в тот день, когда я впервые увидела своего подопечного – маленького испуганного мальчика, прятавшегося под тоненьким одеялом больничной койки.

– Выходит, так. – Гаврилий задумчиво почесал подбородок и, заложив руки за спину, сосредоточенно прошелся по кабинету.

– И что это значит? – Я побуравила его взглядом. Ох как мне не нравятся такие недомолвки!

– Я не знаю, что это значит, дитя. – Учитель снова вздохнул. – Может, в данные о твоем подопечном закралась ошибка. Это, конечно, нонсенс, но такое случалось, и не раз, как ни прискорбно мне в этом признаваться. В общем, картина такая: до шести лет о нем нет никаких данных, затем идут записи о том, что с ним происходило, когда его хранителем стала ты, и сейчас, когда ему исполняется двадцать семь лет, казалось бы, год его смерти, в Книге судеб вдруг прорисовалась его дальнейшая жизнь! Причем настолько ровная и счастливая, что я могу за тебя только порадоваться. А это значит – что?