И мы понимали, что ему было страшно. Мне запомнилась его последняя реплика: «Провалиться мне на месте, если я не нашел вход в преисподнюю!..» Это относилось к огромному провалу в скалах, откуда тяжело поднимались клубы желтоватого пара. Развернутый зев провала окружали базальтовые столбы, похожие на грубо высеченные фигуры великанов. Даже на нас, сидящих в просмотровом зале, мрачная неподвижность каменных стражей произвела гнетущее впечатление.

— Иду вниз, — сообщил Хейдель, и начал головокружительный спуск.

Паук включил все свои прожекторы, и голубые лучи осветили неровные стены расселины, покрытые пятнами странных натеков. Спуск продолжался очень, очень долго, километры… Наконец расселина превратилась в исполинский каньон, дно которого уходило все дальше и дальше в недра планеты. Теперь Хейдель говорил лишь по необходимости, коротко и сухо. Видно, окружающая обстановка мало располагала к остротам: за каждым поворотом таились мрак и неизвестность. Но что это? Перед нами открылась поразительно ровная, отсвечивающая маслянистыми бликами поверхность. Неужели вода?! Меркуриологи заволновались, они не верили своим глазам.

— Вода, — подтвердил голос Хейделя. — Температура у поверхности — тридцать два и восемь десятых по Цельсию.

В темной глубине вспыхивали бледно-зеленые огоньки. Прожекторы погасли, и мы увидели хоровод слабофосфоресцирующих быстрых теней. По залу прошло движение, кто-то взволнованно кашлянул, кто-то крикнул, чтобы срочно позвали биологов. На крикуна нетерпеливо зашикали.

— Озеро, кажется, обитаемо, — проговорил Хейдель, — но я не знаю… не могу определить, что это такое.

Озер было много. Соединенные между собой проливами, речушками и водопадами, они тянулись до бесконечности, прозрачные и мутные, теплые и холодные. Шум в зале нарастал, отовсюду слышался говор и шепот. Вода! Много воды! Теперь наша станция не будет испытывать водяной голод.