Напоследок взгляд упал на Виктора Раскосова, невозмутимого, как всегда. Казалось, этого человека ничем не проймешь. Капитан ценил его за феноменальную везучесть — ни разу с начала войны не ранили! — и способность в любой момент преподнести врагу неожиданный сюрприз. Но он так и остался для Алексея загадкой, вещью в себе. Ничего о его прошлом капитан не знал, Виктор предпочитал помалкивать, ни с кем особо не сближался, на откровенный разговор не шел. Об остальных капитану было известно все — от новостей из дому до чаяний. Однако Раскосов никогда не подводил в бою, всегда брал на себя самое тяжелое, за что его и ценили.

Сегодня Виктор почему–то выглядел особенно мрачным, даже сел подальше от других — метрах в десяти. Сидит и тоскливо смотрит в одну точку. Похоже, что–то не дает ему покоя, что–то тревожит, что–то давит на душу. Подойти бы, спросить, но Алексей знал, что это бесполезно — не ответит. Посмотрит на тебя всезнающим взглядом столетнего старца, улыбнется грустно и промолчит. А спросишь что–нибудь по делу — ответит обстоятельно, четко, логично.

Доев сало, капитан аккуратно вытер руки ветошью, глотнул воды из фляги и откинулся на стенку окопа. Раз немцы пока не атакуют, можно немного передохнуть. Мысли скакали с одного на другое, произвольно скользили туда и сюда, от одной ассоциации к другой. Почему–то перед глазами все время стояла покойная мама. Стояла и пристально смотрела на сына, как бы требуя не забывать, что он русский дворянин. Помнить о чести, которая стократ выше жизни. Едва заметно усмехнувшись, Алексей покачал головой — узнал бы кто из особистов о его истинном происхождении, огреб бы проблем полной мерой. Могли бы и 58–ю статью припаять.

Настоящей фамилией капитана была не Климко, а Коршунов, но об этом знал только он сам.