— Плотницкий сла-а-вен! — откликнулся круглолицый — не спим, мол, — дождался, когда донесся ответ от соседей слева — с башни, что на самом берегу Волхова, обернувшись, подмигнул:

— Угостил бы медком, дядько Кузьма.

Вислоусый Кузьма широко, зевнул, перекрестился и, стряхнув с бороды капли, нехотя протянул баклагу:

— Пей, Онуфрий. Да только смотри, три глотка, не боле! Место у нас беспокойное, не то что у этих. — Он махнул рукой влево, в сторону Волховской башни.

Местечко им действительно досталось то еще! Бойкое, если не сказать больше. Большая четырехстенная башня, на которой несли службу Кузьма с Онуфрием, была проезжей — выходила воротами за городскую стену, к большой дороге, что извивалась меж лесов да болот по правому берегу Волхова. С той стороны много кто мог пожаловать. И хитроватый костромской купец, и тихвинский богомолец в рясе, и приказчик новгородского архиепископа, и московский служилый человек. Последних, после поражения новгородцев у реки Шелони, расплодилось в Новгороде куда как много! Шныряли туда-сюда по Торгу, что-то вынюхивали, нос свой совали в дела новгородские, советовали — имели на то право по договору Коростынскому. По тому же договору выплачивал Новгород Москве контрибуцию, шестнадцать тысяч серебром — деньги немалые. Ну, деньги у новгородцев водились, Бог даст — выплатят, а вот то, что уж слишком нахально московиты в их дела лезли, многим не по нраву было.

— Хорош медок у тебя, дядько Кузьма, — крякнув, похвалил Онуфрий. — Поди, женка варила?

— Свояченица… Ну, хорош хлобыстать, до утра-то, чай, долго.

— Стой-ка, дядько! — вдруг насторожился Онуфрий. — Чу! Вроде как кричит кто?

— Да кому там кричать-то?

Свесившись за ограждение башни, Кузьма глянул вниз:

— Есть кто тут аль нет?

— Я, милостивец! Монах из обители Дымской.

— Черт вас, монахов, по ночам носит! Ну и сиди теперь, утра дожидайся.