Эриксон кивнул и положил себе побольше мяса на тарелку. Молли продолжала:

— Написал бы ты тем, из правительства, которые занимаются сельским хозяйством, — пусть приедут и посмотрят.

— Нет, — отрезал он.

— Ну, я же только предложила.

Дрю нахмурился:

— Раз уж мы здесь остались, мы остались здесь навсегда, и я никому не позволю совать свой нос в мои дела. Никто, кроме меня, не знает, где можно косить, а где нет. Эти чиновники, они такого накосят!

— Да ты о чем, Дрю?

— Это я так, не обращай внимания, — продолжая жевать, ответил Эриксон, — ерунда.

Потом резко отшвырнул вилку:

— Одному Богу известно, что им придет в голову, этим придуркам из правительства. Они ведь и не задумаются, а просто возьмут и перепашут все поле.

Молли кивнула:

— Так это же как раз то, что нужно — перепахать и засеять все по новой.

Эриксон отодвинул тарелки и очень внятно, старательно выговаривая каждое слово, сказал:

— Никаким чиновникам я писать не буду. И близко не подпущу никого к своему полю, понятно? — И дверь за ним захлопнулась.

Эриксон сознательно обходил то место, где вызревали колосья жизни его семьи, выбирая места для работы где-нибудь подальше, где мог не бояться ошибок и случайностей.

После того как коса срезала жизни трех его старых друзей на Миссури, работа превратилась для него в каторгу.

Он ушел с поля, запер косу и выбросил ключ. Хватит с него. С жатвой покончено. Довольно.

Теперь вечерами он сидел на крыльце и рассказывал детям сказки, всякие забавные истории, желая их развеселить. Но ему не удавалось вызвать на их лицах и тени улыбки. Уже несколько дней они выглядели усталыми, отстраненными, будто перестали быть детьми.

В один из таких вечеров Молли (она теперь постоянно жаловалась на головную боль) легла раньше обычного. В одиночестве стоял Эриксон у окна, а поле лежало перед ним в лунном свете, как море, тронутое легким ветром.