Ракоци промолчал.
— А мне кажется, что даже изгнанникам в счастливой Флоренции лучше живется, чем некоторым правителям мира! — произнес, ухмыляясь, Аньоло Полициано, указывая на истощенных, одетых в лохмотья детишек, выглядывающих из подворотни. — Вот изгнанникам из Флоренции и впрямь приходится нелегко. На что ты намекаешь, Лоренцо? Тебе хочется выслать меня? Так сделай же это, ибо жена твоя умерла и возразить не сможет.
Лоренцо помедлил с ответом.
— Когда у меня появляется желание швырнуть тебя в воды Арно, дражайший Аньоло, — проговорил он наконец, — я делаю так, — он прикоснулся правой рукой к длинному шраму на горле, — и вспоминаю, что, если бы в ту кровавую Пасху тебя не было рядом со мной, я умер бы, как и мой брат, а власть во Флоренции захватили бы Пацци. Поэтому можешь дразнить меня сколько угодно, мой друг, Медичи перед тобой в неоплатном долгу.
— Прелестно, прелестно! Какая чувствительность! Какая высокая философия! — восхитился Полициано. — Добавь к тому же, что без меня в твоей библиотеке воцарится полный развал, а многие редкие рукописи так и останутся гнить в Болонье! Вот главный резон, по которому ты терпишь меня!
Внезапно он качнулся в седле и чуть не свалился на землю, ибо лошадь его взбрыкнула, испугавшись резкого трубного звука, донесшегося с пьяцца делла Синьория.
— Черт бы побрал великомученика Антония! И как он выносит весь этот шум в свою честь?
— Шествие скоро начнется, — спокойно заметил Лоренцо, — нам лучше бы поспешить!
— Как пожелаете! — Ракоци подобрал поводья. Разговор сворачивал со скользкой дорожки, и он был этому рад. — Может быть, вам претит вся эта толкотня? Тогда не угодно ли осмотреть мое будущее обиталище? Работы подходят к концу, а момент сейчас более чем подходящий! Рабочих там нет, они веселятся где-нибудь здесь, и мы не спеша все осмотрим.
— Клянусь ранами Господа нашего! — вмешался Полициано. — На что там смотреть, кроме стен? Вы можете расписать их, покрыть гобеленами или еще как-нибудь разукрасить. Но все равно они останутся стенами, разве не так? Одни будут толще, другие — тоньше, но им не дано стать чем-то иным. Стены есть стены — и только!