– Рад, что ты пришла. Плохо мне, киска. У меня было такое чувство, что эти стены сжимаются, норовя раздавить меня. Я аж испариной весь покрылся, – он оглядел кошку и протянул палец, чтобы почесать её за ушком. – Уж не знаю почему, киска, но с тобой мне всегда становится легче. Ты как-то умеешь снимать это ощущение загнанности в ловушку, – Он нахмурился и поскреб заросшую щеку. – Ещё один день в суде. Снова эти бесконечные расспросы. И ради чего? Они все думают, что это я убил её. – Молодой человек внимательно посмотрел на Дульси. – Почему ты приходишь сюда, кошка? Я тебе рад, конечно. Но, чёрт возьми, мне ведь даже угостить тебя нечем, кроме каких-то жалких крошек. А через эти железяки я и погладить тебя толком не могу. Что же тебя так тянет сюда киска? Моё тюремное амбре?

Он плотнее прижал ладонь к сетке, стараясь почувствовать тепло живого маленького тела. Дульси прислонилась к руке и потерлась щекой о холодный металл. Затем она несколько раз грациозно прошлась туда-сюда по узкому карнизу, испытующе глядя на узника. Обычно такой взгляд развязывал ему язык. Таким образом она добивалась, чтобы он рассказывал о своих чувствах к Джанет. Он поклялся, что не убивал её. А с чего бы ему лгать кошке?

Джо не исключал, что Роб мог быть патологическим лжецом, который скорее соврёт даже кошке, чем скажет правду. Может быть, он и себе лжёт. Или тренируется перед кошкой, чтобы отшлифовать свои показания перед очередным заседанием суда.

Но Джо был неправ. Роб Лэйк не убивал Джанет.

Дульси знала: Роб чувствует, что попал в ловушку, что загнан в эту тесную клетку той системой законов, которая должна была защищать его. По мере продвижения следствия Лэйк казался всё более подавленным. Словно весь мир ополчился против него, не оставляя ни единого шанса. Но по тому, как он говорил о Джанет, Дульси понимала, что он любил её и не мог причинить ей зла.

Смерть Джанет стала потрясением для всего городка. Молодая художница была ярким пятном в жизни Молена-Пойнт.