Вдоль состава медленно ковылял седой работник железнодорожной службы в замасленном и выгоревшим светло-оранжевом жилете, постукивая молотком по тормозным колодкам и обругивая каждую из них так по-русски, что женщины просто отворачивались, а мужики горделиво косились и вполголоса обсуждали что-то.

У самого хвоста поезда, где видна была задняя дверь последнего вагона, окруженная толстыми резиновыми балками, стояла достаточно полная дама с вызывающим образом накрашенными ногтями и губами и прижимала к своему боку худущую девчонку лет семи, которая шепотом читала наизусть какое-то небольшое бесконечно повторяющееся стихотворение и смешно жестикулировала тонюсенькой ручкой. Когда проводники начинали кричать и поправлять свои темно-синие пилотки, народ медленно и неуклюже взбирался по коротким, но крутым лесенкам, толкаясь в тамбуре, и тепловоз-трудяга, хмуро отдуваясь гарью, дергался, сообщая импульс всему составу, и поспешно убегал поезд за поворот, показав лишь напоследок три сигнальных красных огня.

Будет он так ехать еще долго, оставляя позади себя недавно вспаханную зябь, по которой расхаживают вороны, гаркая и хлопая крыльями, почти голые уже осиновые рощицы, где, прячущиеся друг за друга деревья, скрипят от натуги влажными стволами, крохотные деревушки с десятком-другим подавшихся в сторону изб, одинаковые переезды, на которых вечно выглядывает из своей будочки заспанный сторож. Будет мчаться этот томский поезд, как пуля, пролетая с грохотом мосты через большие реки и маленькие, оставляя в раздумье какого-нибудь старика, вышедшего на свое рыхлое крыльцо, выкурить трубку на черешневом чубуке, и будут быстро-быстро исчезать вдали миллионы высохших шпал. Другой поезд придет из Мурманска, остановится на мгновение на том же месте, откуда только что укатили томские колеса.