За спиной раздались гукающие утробные звуки, загремело, и звуки на секунду стали жалобными. Поворачиваясь, Ткач уже знал, кто это. Это был Дживви-Уборщик. Он, как всегда, улыбался.

– Чего тебе?

Дживви пробурчал что-то невнятное. Загукал и пустил слюни.

– Еще рано, потерпи, Дживви.

Дживви жалобно заблеял, теребя помочу.

– Нет у него ничего, – Ткач покачал головой так, что чуть не треснула шея.

– Аа-оо-ээ… – Дживви показывал на дверь.

– Ну пойдем, сам посмотришь.

Первым делом Дживви сунулся в буфет, но там действительно ничего не было. Время неурочное, для завтрака раннее, ленту ещё не пустили. Дживви сел на пол и приготовился реветь. Когда Дживви ревел, это было непереносимо, и Ткач спешно полез на антресоль доставать из загашника миску. Дживви сразу расцвел и начал кушать. Когда Дживви кушал, смотреть тоже было неприятно, и Ткач решил доубраться.

Он поворачивался спиной, а потом и вовсе вышел, но слышно все равно было, и он думал, что, если бы пятнадцать лет назад его не разглядел сам Папашка, он бы сейчас так же пускал слюни над вчерашним варевом в миске и рыгал, высматривая еще, и отдирал присохшую корочку, а то – как все – досыпал бы последние минуты до первого гудка, перекатившись на нагретое после девки место, а то – что вероятнее – жил бы в Городе, жил бы по-нормальному, не так, может, как эти самые пятнадцать лет назад, там, на той стороне, не в Крае, но и не слишком плохо, да, и не было б этого вечного счета: вот и ещё один год, и еще, и еще…

Папашка знал, что делал, когда вытаскивал из дерьма, – служи теперь верой и правдой. И буду. И я буду, и другие будут, как же иначе, если вынули из дерьма, оттуда_ только так, верой и правдой, или совсем уж придут и номера не спросят, а после сволокут к Чертовой Щели, вон дебил этот в коротких штанишках и постарается, и не дело чудаку, кого прибрал, свой ли чужой – одно.