Когда Ринат сумел меня угомонить, и дожка был устроен с удобствами на прежнем месте, и я уже почти уснула, он заговорил еще раз:

— Слышь, сестра!

— Да?..

— Ты учти: ты больше не Ира. С Ирой я дружить не хочу и не стану.

— Почему?!

— Ир много. Куда ни кинь — обязательно попадешь в Иру. Ты теперь… — он задумался на пять секунд, — ты теперь Рэна, поняла?

— Поняла.

— И я не Ринат. Ринатов, конечно, меньше, чем Ир, но тоже порядочно. Я Рин. Поняла?

— Поняла.

— Повтори. Скажи: поняла, Рин.

— Поняла, Рин.

— Хорошо. Спокойной ночи, Рэна!

Когда я проснулась, дожка уже не спал. Собственно, он меня и разбудил, принявшись поглаживать крошечной когтистой лапкой мою щеку. При этом он тихонько насвистывал, словно птичка — щегол или малиновка. Я решила назвать его Фиолетик, или сокращенно — Филя.

К чести своей, я оказалась стойким партизаном и никому не проговорилась. Хотя искушение было велико. Особенно тянуло рассказать секрет бабе-тете, которая, как я и подозревала, при ближайшем знакомстве оказалась не огромным зубастым хищником, а добродушной — хотя и массивной и гормкоголосой — старушкой, и кладезем интересной информации в придачу. Уже на второй день я называла ее "баба Таня" и с удовольствием помогала в нехитрых домашних делах: выпалывала желтые одуванчики с грядок, рассыпала зерно и хлебные крошки курам, прогоняла со двора прутиком наглых соседских гусей. Выходить за ворота мне было строго-настрого запрещено, и иных развлечений не имелось. Попутно я с интересом выслушивала ее рассказы о том, как хорошо было раньше и никогда уже больше не будет.

Рин с ней практически не общался. Это было неудивительно — в тот период жизни он вообще мало нуждался в людях. Я его чем-то зацепила, и он периодически уделял мне время, но это было исключением. (Для меня — исключением замечательным, наполненным чудесами.)