Человек этот был высок и измождено худ. Мертвенно бледен, и присыпан бледной же пудрой. Его волосы, брови и ресницы присутствовали на голове, но не имели цвета, как и сами глаза — которые нельзя было назвать иначе как водянистыми. Одет человек был в полувоенный черный френч, такие же черные брюки и черные по-щегольски остроносые заграничные туфли. Даже мгновенного взгляда на него хватило Прошкину чтобы сорваться — маленький ребенок, который живет внутри каждого взрослого человека, даже если он и сотрудник НКВД, и отучился на самых атеистических и самых высших курсах, пролепетал — «Матерь Богородица сохрани и помилуй» и многократно истово перекрестился. По счастью произошло это неадекватное действо только в глубинах сознания Прошкина. Зато ему сразу стало легче, и он даже придал своему лицу подобающее случаю выражение суровой готовности.

Корнев демократично манул рукой — сидите, мол, товарищи, — не будем времени терять напрасно. И скороговоркой начал:

— Вот товарищи, знаете сами международная обстановка такая, что каждая минута на вес золота, так что без преамбул обойдемся. Все люди взрослые и сознательные. Из вас формируется специальная группа, — тут Корнев запнулся, отер лицо клетчатым платком и незаметно посмотрел в блокнот, запамятовав название группы, — Специальная группа по при… привенти… превентивной идеологической контрпропаганде. Вы являетесь ее руководящим составом. То есть империализм изобретает изощренные способы оболванивания советских граждан, и своего местного пролетариата. Нам надо этому противопоставить сами знает что… Вот, товарищ Ульхт, прибыл недавно из нацистской Германии, где осуществлял разведывательные мероприятия в этой связи и лучше меня вас в курс введет.

Товарищ Ульхт заговорил. У него, оказывается, и рот имелся. Правда, с такими тонкими губами, что вне процесса речи их и видно-то не было. Говорил он глубоким, хрипловатым голосом с ощутимым иностранным акцентом: