Все стены были увешаны картинами, в основном портретами. На пьедестале из темного дерева стояли рыцарские доспехи. Высоко над мраморным камином в стеклянном футляре висели два кавалерийских знамени, то ли пробитые пулями, то ли изъеденные молью. Под ними располагался портрет худощавого человека с черной бородой и усами, со всеми регалиями периода мексиканских войн. Скорее всего, на нем был изображен отец генерала Дейда Уинслоу. Сам генерал, даже при своем почтенном возрасте, конечно же, не мог быть настолько древним.

Дворецкий вернулся и объявил, что генерал Уинслоу находится в оранжерее и готов там со мною встретиться.

Мы прошли через застекленные двери, ведущие во двор, миновали клумбы и направились к огромному стеклянному павильону. Дворецкий открыл дверь и впустил меня внутрь. Было жарко. Закрыв входную дверь, он открыл еще одну, внутреннюю. Здесь уже было невыносимо жарко.

По стенам и потолку струилась влага. Это было царство тропических цветов и растений невероятных размеров. Их запах по силе был сравним разве что с запахом кипящего спирта.

Наконец мы подошли к открытому месту в центре оранжереи, покрытому огромным, красного цвета турецким ковром. Посередине ковра в инвалидной коляске сидел очень старый мужчина, укутанный одеялом. Он молча ждал, когда мы подойдем.

Живыми на его лице были только глаза. Карие, глубоко посаженные, сверкающие. Все остальное несло печать неминуемой скорой смерти: провалившиеся виски, заострившийся нос, вместо рта - маленькая узкая щелка. На голове местами сохранились редкие седые волосы.

Мой провожатый торжественно объявил:

- Мистер Кармади, генерал!

Старик уставился на меня. Затем резким, пронзительным голосом приказал:

- Дай мистеру Кармади стул.