Виллис приоткрыл голосовой сфинктер.

– Не обижать Виллис? – недоверчиво спросил он голосом Джима.

– Не обижать Виллис. Обещаю.

– Не резать Виллис?

– Не резать Виллис. Никогда.

Медленно появились глаза, и Виллис приобрел выражение настороженного внимания (он прекрасно обходился без лица).

– Вот так-то лучше, – одобрил доктор. – Ближе к делу, Джим. Почему тебе кажется, что с ним что-то не так, если мы с ним думаем иначе?

– Да потому что он так себя ведет, док. Дома-то все хорошо, а вот когда выходит… Раньше он со мной всюду ходил, скакал и везде совал свой нос…

– У него нет носа, – заметил Фрэнсис.

– Пять с плюсом. А теперь, когда я его беру погулять, он сворачивается в клубочек, и ничего от него не добьешься. Если он не болен, почему он так делает?

– Начинаю соображать, – сказал доктор. – Он у тебя сколько времени живет?

Джим задумался, перебирая в памяти двадцать четыре месяца марсианского года.

– Где-то с конца зевса, почти с ноября.

– А теперь конец марта, почти церера, лето кончилось. Тебе это ни о чем не говорит?

– Да нет.

– Что ж он, по-твоему, по снегу должен скакать? Мы уезжаем, когда приходят холода, а он здесь живет.

– Вы думаете, это он впадает в спячку? – раскрыл рот Джим.

– А что ж еще? Предки Виллиса много миллионов лет приспосабливались к смене времен года, не может же он так сразу от этого отказаться.

Джим забеспокоился.

– Я ведь хотел взять его с собой в Малый Сирт.

– Малый Сирт? Ах да, ты ведь в этом году поступаешь в школу. И Фрэнк тоже.

– Точно!

– Не могу привыкнуть к тому, как быстро вы растете. Я прилетел на Марс, потому что здесь год в два раза длиннее, но чтото не вижу никакой разницы – годы Летят еще быстрее.

– Док, а сколько вам лет? – поинтересовался Фрэнсис.