– Так это же только информационный пробой, – не оборачиваясь, ответил Гольдштейн, – физический с такой маленькой мощностью, – красноречивый жест в сторону блока питания, – да больше двух десятков километров никак не вытянуть, – он еще пару раз нажал на клавиши, и над решеткой появилось слабое голубоватое свечение.

Гена посмотрел на него, на это свечение, бросил короткий взгляд на Виктора и опять уставился в этот слабый голубоватый свет с мелькающими внутри редкими искорками. Оно… нет, оно не завораживало, но все равно взор сам почему-то тянулся к нему. Вдруг что-то мелькнуло, и свечение погасло. Глаз никак не успел понять, что это было.

– Опять, – раздраженно протянул Виктор, – опять срыв генерации. Совершенно не понимаю, по какому закону идет эта чертова разбалансировка, – он, похоже, уже весь был в своих экспериментах. Вообще-то Витька всегда был такой, немного не от мира сего. Сколько знал Гольдштейна Геннадий, тот всегда мгновенно погружался в какую-либо идею, если она была для него интересной.

– То есть это все-таки должно работать? – по-прежнему неверяще спросил Кононов.

– Должно-то оно должно, но пока не получается, – Виктор совершенно не замечал скептические нотки в словах Геннадия. Или не хотел замечать?

– Тогда почему не обратишься в какой-нибудь институт? На ту же нашу кафедру?

– Издеваешься?

Гена посмотрел на друга и сразу понял, что тот хотел сказать. Виктор всегда боялся насмешек. Нет, внешне это никак не проявлялось. Наоборот, когда над ним смеялись, он смеялся вместе со всеми. А на самом деле… Интересно, кто кроме рано умершей матери и единственного друга мог понять, насколько внутренне ранимым был Гольдштейн? Они может потому и подружились, что Геннадий никогда не подшучивал над Витей всерьез. Беззлобные шутки, конечно, были, но именно, что беззлобные.