Ложь. И предвидел, и предусмотрел. Не подготовился? — поди подготовься, когда четыре миллиона весёлых белозубых парней с засученными рукавами бряцают железками по ту сторону границы. Лучшая в мире армия, покорители Европы; да эта армия и была самой Европой в очередном её крестовом походе. Европа накачивала эту армию техникой, ресурсами, людьми — весёлой белозубой поганью. Английские банкиры накачивали её деньгами, американские олигархи — жратвой через "нейтральную" Испанию и технологиями через "нейтральную" Швецию, аж до 1944 года. Но до сорок четвёртого, когда всё уже стало ясно, надо было ещё дожить, а пока ничего не было ясно, и вся сволочь мира накачивала ненавистью, — великой ненавистью к великой правде, — чудовищного миллионноголового зверя, низко, — ниже кладбища, — припавшего к земле перед неизбежным смертельным прыжком.

Одинокий усталый человек стоял между Родиной и зверем, пытаясь успеть сделать так, чтобы этот прыжок стал смертельным не для Родины, но для зверя. Родина должна была выжить.

— Так что, товарищ профессор, жить буду? — с мягкой усмешкой спросил больной.

Борис Сергеевич Преображенский, практически "личный" терапевт Сталина, несколько замялся, но профессиональная добросовестность взяла верх.

— Иосиф Виссарионович, у Вас флегмонозная ангина. Тяжёлая, тяжелейшая даже флегмонозная ангина! — профессор и сам разволновался. — Госпитализация необходима. Полежать, отдохнуть, знаете ли, поскучать.

Сталин снова усмехнулся.

— Нет, на это я пойти не могу. Здесь поскучаю.

Волынское, где располагалась Ближняя дача, действительно было местом тихим. Но Сталин лукавил — скучать было некогда. Каждый рабочий день нынешнего, 1941 года, был до отказа заполнен работой. Выходные, впрочем, тоже. Темп был взвинчен уже сверх всякой меры: Сталин чувствовал, — он всегда чувствовал, — и потому загонял себя. Во второй половине июня Сталин серьёзно простыл, температура больного подскакивала почти до сорока, и Бориса Сергеевича просили не отлучаться из Москвы. Вот и этот вечер субботы, похоже, пропал.