Смутно, подсознательно и скорее ложным наложением последующих словесных образов он помнил какую-то шумиху по поводу падения Останкино, и совпавшего отказа последних спутников связи. Стало действительно шумно, точнее, шум переключил ракурсы, ибо волшебный ящик бился непривычной рябью, а часто забредающие в разведывательных и просто коммуникационных целях соседи жаловались: “Теперь уже все! Последнюю радость гады забрали!” Но “гады” напряглись, взяли срочное кредитование, замерцали в самолетах туда-обратно. Зафрахтованный, внеочередной полет шаттла решил дело. Все, напряженно замерев, перераспределив энергию познания в торчащие уши, ждали (торговцы радиоприемниками скачком перенеслись в страну Эльдорадо). Имена астронавтов-героев знали назубок — Нил Армстронг с Гагариным рядом не стояли. И голубой экран залился обычным хохотом и мелодиями.

Потом — кажется, он немного подрос — совершалась какая-то смута. Бегство из города — много ярких впечатлений по дороге. Короткие, немелодичные звуки пулеметного бульканья. Почему-то видимые — теперь из взрослости и опыта ясно, что трассирующие, — пули. Чьи-то визгливые задыхающиеся хрипы в подъездной темноте. Обращающаяся в облако и в удар по перепонкам зализанность блеска красивого бензинового автомобиля. (Возможно, колдовство ящика неожиданно перестало действовать, кто-то устал от эрото-мастурбационного марева и проснулся.) В деревне у них никого не было, точнее, имелись какие-то дяди-тети в другой, но, наверное, лучше уж получалось у чужих. В общем, ни родни, ни знакомых, зато там требовались рабочие руки, даже женские. Остались прекрасные, запомнившиеся образы никогда не виданной доселе природы. Леса, поля. Пожалуй, это отразилось в подсознании. Необходимый опыт для последующей жизни. Однажды он ушел, увлекся — хотел поймать дразнящую невиданную птицу целлофановым кульком. Заблудился. Но повезло — нашли. Мама с дядей Ерофеем. Этот Ерофей был ничего.