Потом – кажется, он немного подрос – совершалась какая-то смута. Бегство из города – много ярких впечатлений по дороге. Короткие, немелодичные звуки пулеметного бульканья. Почему-то видимые – теперь из взрослости и опыта ясно, что трассирующие, – пули. Чьи-то визгливые задыхающиеся хрипы в подъездной темноте. Обращающаяся в облако и в удар по перепонкам зализанность блеска красивого бензинового автомобиля. (Возможно, колдовство ящика неожиданно перестало действовать, кто-то устал от эрото-мастурбационного марева и проснулся.) В деревне у них никого не было, точнее, имелись какие-то дяди-тети в другой, но, наверное, лучше уж получалось у чужих. В общем, ни родни, ни знакомых, зато там требовались рабочие руки, даже женские. Остались прекрасные, запомнившиеся образы никогда не виданной доселе природы. Леса, поля. Пожалуй, это отразилось в подсознании. Необходимый опыт для последующей жизни. Однажды он ушел, увлекся – хотел поймать дразнящую невиданную птицу целлофановым кульком. Заблудился. Но повезло – нашли. Мама с дядей Ерофеем. Этот Ерофей был ничего. Правда, хмурый. Потом куда-то делся. Мама сказала, что в город, на заработки. Но у соседей все еще непривычное для слуха слово «Ерофей» сочеталось с менее странным и слышанным ранее – «передозировка». Потом смута кончилась. О ней вроде никто и не поминал, мозги давали сбой и проскальзывали – ящик опять вспомнил волшебные эротические заклинания. Вернул власть – свою и, наверное, еще чью-то. Снова замелькали зализанные железом бензиновые пожиратели кислорода.