— Это кто тут на нашем месте сидит? — вдруг раздался голос.

Спросили так неожиданно, что я даже вздрогнул.

Прямо из темноты леса к костру вышли три пацана. Сразу было видно, что они местные. Выговор у них был сельский, и одевались немножко по-другому, не так, как в городе. У них у всех были длинные спортивные штаны, кроссовки одинаковые и рубашки с закатанными рукавами. Во-вторых, так просто по лесу в темноте могут ходить только местные.

— А где написано, что место куплено? — спросил Грушевский и вскочил. Он так проголодался, что уже был готов драться.

— У тебя на лбу сейчас и напишем. Вы что, городские, небось из Минска? — ответил один из местных, который был повыше.

— Ну, попробуй! Напиши-напиши! — Юрка был хоть и ростом с меня, но сильнее, я помню, мы с ним когда-то боролись не серьезно. — Тоже мне Пелевин выискался.

Пелевин почему-то смутил местного, и он замолчал. Грушевский и долговязый стояли друг напротив друга, и мы с Толиком встали по обе стороны от Юрки. Два остальных чужака тоже построились стенкой.

— Эй, Минск, что вылупился? Мы тут таких фраеров много видали. Приходят и природу нам портят. — Сельский отступил на шаг, важно достал сигарету и закурил, выпустив дым прямо в лицо Грушевскому. — Я щас свистну, и наших толпа прибежит. Мы городских ой как не любим!

— А самому слабо? — насмешливо спросил Бэрик. — Попробуй тронь, ну!

— И трону! — Старший сделал шаг вперед, так что почти уткнулся носом в нос Грушевского.

— Ну, тронь! — не сдрейфил Юрка.

— И трону! — не отступал местный. — Ща как вмажу, мало не покажется.

— Ну, вмажь!

— Ото мне делать нечего — с городскими соплями разбираться.

— Сам сопля, утрись!

— Сам утрись!

Надо сказать, что два других местных пацана наблюдали, не двигаясь и не произнося ни звука. И тут раздалось шипение. Вода в костре закипела, и котелок, который начал дрожать на камнях, перевернулся и залил костер. Все уставились на облако пара.