Усков с минуту поворочался в полутьме кузова на мешках и ящиках, подозвал к себе Каву и задумался. Орочко, уставший от сборов, привалился к тюку и дремал. Борис шумно и часто вздыхал. Он тяжело переживал разлуку. С кем? Догадаться было нетрудно. Все, о чём бы он сейчас ни подумал — о парке с тенистыми деревьями, о светлой и широкой бухте, об уютном домике Усковых, о далёком Томске, где остались друзья и товарищи, — все почему-то обязательно связывалось с образом Верочки Усковой. То он видит её на волейбольной площадке парка, весёлую и подвижную… То она бежит по шуршащей гальке на берегу бухты, и волны ласково тянутся к её ногам… То, наконец, всплывают минуты прощания: нежный взгляд, напускное веселье и долгое рукопожатие… Борис огорчённо вздыхает, благо, за шумом машины это остаётся незамеченным.

Петя, кажется, только в машине успокоился. Теперь все страхи позади. Теперь он полноправный член экспедиции! Он сидел, обняв своё ружьё, о котором даже Борис сказал, что это «прекрасный экземпляр».

Петя выглянул из кузова. Автомобиль мчался уже по тайге, раскинувшейся среди невысоких округлых сопок.

Много труда затратили люди, прокладывая сквозь леса и хребты эту важную для жизни края дорогу. Перед строителями то и дело вставали горы, и люди пробивали путь по их крутым склонам. Все вперёд и выше в — горы змейкой шёл серый, отполированный шинами серпантин, пока не достигал очередного перевала, чтобы так же извилисто и осторожно разматываться вниз, мимо провалов, под утёсами и нависшими скалами, куда-то в новую долину. А там снова начинались густые леса. Замшелые столетние лиственницы чернели внизу, подымались на террасы, заселяли склоны. На опушках, на солнышке нежились гибкие вечнозелёные стланики — стелющиеся кедры, которые ложатся на зиму под надёжное укрытие снега на самую землю, чтобы весной, с первым теплом, шумно встать, распрямиться свечой, отряхивая со своей чуть помятой хвои намороженный льдистый снег.

Строители этой дороги вели жестокую борьбу с неподатливой природой.