К концу второго дня дорога заметно ухудшилась. Автомобиль пошёл совсем тихо. Когда машина останавливалась и Семеныч выключал мотор, удивляла странная тишина, царившая кругом. Не шумели ветвями деревья, не слышно было птиц и всего того весёлого гомона жизни, который так обычен в лесах. Что-то загадочное было в глубоком молчании природы. Становилось немного жутко и хотелось говорить шёпотом.

Однажды, проснувшись на рассвете, Петя почувствовал, что машина стоит. Снаружи доносились приглушённые голоса. Один — чёткий и выразительный — принадлежал дяде, Ускову. Другой — густой, неторопливый и окающий, какой встречается у волжан, — был незнаком

— Лошадей хороших получил? — спрашивал Усков

— Будто хороших… Все больше наши, полуякутки Маленькие, но выносливые. И до корму неприхотливые. Не знаю, будешь ругать меня, Василий Михайлович, или нет, но взял я вместе с табунком и жеребчика. Говорят, он хорошо табун держит. Норовистый, но строгий. Уж никакая лошадь не отобьётся: закусает, а не пустит. Чисто фельдфебель старорежимный, дисциплину в строю держит. Хоть и неспокойно с ним, но взял.

— Что ж, взял так взял… Тебе забота, да, пожалуй, Луке Лукичу.

— Так и он с вами?

— Лука Лукич? А как же! Ты ведь с ним всё-таки знаком?

— Три сезона вместе ходили. Ещё когда по Балахап-чану прииска ставили. Где же он?

— Спит в кузове. Отсыпается…

— А ещё кто в партии?

— Агроном, двое парней — мой племянник и студент-практикант. Ну и спутница моя, Кава…

— Агроном-то зачем? Не пшеницу сеять идём.

— Будем смотреть земли. Трест совхозы намерен строить на новых местах.

— А-а… Дело нужное… Когда тронемся, Василий Михайлович?

— Сам решай. Одного дня, я думаю, на сборы хватит? Я познакомлю тебя с маршрутом, и, пожалуй, на заре послезавтра отправимся.

— Никогда не ходил я в ту сторону, Василий Михайлович, — все как-то стороной обходил. Слава дурная у старожилов идёт об этих горах, — раздумчиво сказал незнакомый голос.