Проснулся он уже на рассвете. Подрагивая от утренней прохлады, юноша лежал и смотрел, как восходит солнце, затем поднялся, съел немного сушеного мяса, запил завтрак водой и продолжил путь, направляясь к возвышенности.

Чем выше он поднимался, тем прохладнее становилось. Вдали переливчато дрожал теплый воздух. Земля здесь была очень жесткой, и следы не читались, но Найл не сомневался, что семья прошла именно тут.

Выщербленная, полуразрушенная тропа была проложена когда-то в забытой и дорогой его сердцу древности, и, очевидно, по ней пролегал главный путь через холмы. На одном из участков, в узкой лощине, скопилась пыль, и на ней явно проступали следы Сайрис и Вайга, а также виднелись слабые отметины пауков.

Через несколько миль Найл совершенно неожиданно для себя наткнулся на емкость с водой, стоявшую возле дороги.

Она была сделана из массивных гранитных плит, доставленных явно издалека, ширина около двух метров, сверху большой, наполовину сдвинутый плоский камень. Вода оказалась кристально прозрачной, под ней к каменным стенам лепился зеленый лишайник.

Юноша вынул из мешка кружку (ее когда-то вырезал из дерева Джомар) и зачерпнул воды, такой холодной, что сводило зубы. Напившись вволю, он облил себе голову и плечи, громко хохоча от восторга, а затем внимательно осмотрел все вокруг.

Оказывается, здесь останавливались и мать с братом: он узнал след сандалий, тех самых, которые прислала матери в подарок Сефна. А вот следов малышей он нигде так и не нашел.

И, вглядываясь в воду, в поросшие мхом камни, он почувствовал, как снова пробуждается к жизни, будто в душе разгорелся яркий огонь, и впервые за последние два дня юноша ощутил неизъяснимое чувство радости – просто так, оттого, что дышит и смотрит на мир. Он снова заглянул в воду, расслабился и будто соскользнул в прохладную глубину, озаренную мягким светом.

Какая-то часть Найла все же сознавала, что волосы у него мокрые, и солнце обдает лучами спину, и колени жестко упираются в землю.