— А если не захочет?

Квиринус сморщил привычно лицо, готовясь сказать что-нибудь такое, от чего все одобрительно рассмеются, но сказал лишь:

— На все воля Божья.

Мальчишка-германец запрыгал вдоль колеи, где стояла вода, и в три шага нагнал епископа. Заглянул в его лицо.

— Что же ты, отец Квиринус, совсем ничего не боишься?

Лицо - бронзовое, иссеченное сетью морщин и шрамами, горбоносое лицо природного римлянина - вдруг затвердело на миг, и показалось, будто сквозь вечно смеющиеся карие глаза епископа вдруг проглянул другой кто-то. Кто-то очень опасный, как сам Рандо по прозвищу Вельф - Волк. И тут же заискрились глаза улыбкой.

— В святом Писании сказано ведь… - Квиринус запнулся, подбирая германские слова, мысленно переводя высокую поэзию Павла с латыни, - Господь за нас, чего нам страшиться?

И правда - чего было страшиться в такое светлое, сверкающее утро поздней весны, когда вся природа, кажется, поет и благодарит Господа? Вот так, кажется, и встал бы на колени, закрыл глаза - да и отдал душу, и разницы бы не заметил, потому что дивно кругом и чудно все, как на небесах. Как сияет лазурь над головой - такой светлый и дивный купол в церкви Господа, здесь, на земле, и даже дивной базилике в Трире до этого неба так же далеко, как и нам, грешным, до чистоты ангельской.

И не только Квиринус радовался и благодарил Господа в душе, и спутники его, братья, с ним пришедшие, семенящие сзади, чтобы поспеть за широкой походкой бывшего трибуна - Симеон и Маркус, то же самое испытывали. В этот раз взял Квиринус с собой только их, а двух других братьев, пришедших из Трира, оставил в общине. А из новообращенных только этого мальчишку, Кристиана, и позвал с собой. Да и не нужно больше - сам отец Квиринус отлично говорит на их варварском наречии, еще во времена военной службы научился, от лучшего своего друга, аламанна-легионера Лойтари.

А ведь могут обозлиться аламанни на то, что вот уже двое молодых мужчин ушли от них невесть куда, невесть зачем…