— Что меняли-то? - спросил Квиринус. Брунихильде пожала плечами.

— Да не рассмотрела я, мне-то на мену предложить нечего, у меня вон сыновья все разбежались кто куда…

— Как же нечего? - спросил Квиринус, - Да такую красавицу я бы за одну улыбку одарил, если бы было чем.

И прикусил язык, ругая себя за нескромные слова, больше солдату пристойные, чем пастырю. Однако братья заулыбались, а хозяйка зарделась, повела красивыми плечами под вышитой тканью.

— Ну уж скажешь, чужеземец, старуха я, а ты говоришь…

— Такая старуха, как ты, десять молодух за пояс заткнет и еще плясать пойдет.

Все, Квиринус, замолчи, велел он себе. Ты не центурион на постое, пора эти замашки оставить. Желая наказать себя, он отодвинул молоко и перекрестился.

— Что ж так мало поел, ромей? - удивилась Брунихильде. Квиринус глянул на братьев.

— Да видишь, лекарь велел от излишеств воздерживаться, а не то пузо лопнет, - брякнул он. Маркус прыснул в молоко. Квиринус снова почувствовал угрызения совести. Вот то ли дело епископ Бритто - как всегда говорит, будто поет, серьезно так, размеренно, и сразу на душе покаяние целительным покоем разливается. Уж про учителя и говорить нечего. А он… его преподобие… до сих пор зубоскалить не отучился.

С другой стороны, подумал Квиринус, ведь сам Господь Иисус в Святом Писании велел, когда постимся, помазать волосы свои и умыть лицо свое, а не ходить всюду с кислой физиономией. Значит, и нечего свой маленький постный поступок напоказ выставлять.

— А еще говорят бабы, - продолжила Брунихильде, - что не сегодня-завтра Рандо вернется…

И потемнело ее лицо.

— Что ж ты, не рада разве? - спросил Квиринус, - ведь и старший сын твой тогда возвращается.