Но у анархистов даже и такой идеи не имеется. Полная свобода – твори чего хошь, кого хошь стреляй… беспредел. Обер-лейтенант Фрикс, помнится, говорил, что нормальному немцу эта самая анархия органически противна.

Народу во всем этом обозе, считая тех, что уже по кустам разбрелись, сотни три. В форме из них хорошо если четверть, а остальные… ладно бы просто в гражданке, а то ведь один в халате шелковом, другой в смокинг вырядился – а из-под фалд кальсоны торчат. И бабы – одна, две… пятерых я насчитал, а потом у меня от возмущения считалку перехватило.

– Вольф, – повернулся я к майору, – это ж издевательство натуральное! Этот сброд… патроны тратить жалко, разве что на гусеницы намотать!

– Спокойно, Эрих, – процедил он сквозь зубы, – не будем судить по внешнему виду, – и недобро так ухмыльнулся.

Охранения, понятное дело, эта гопа никакого не выставила – мы почти до дороги дошли, пока нас одна девка не засекла, да как завизжит, бутылкой тыча:

– Кайзерцы! Гляди, братва, кайзерцы!

Как они сразу затворами защелкали…

Вольф остановился, затянулся напоследок, окурок аккуратно так каблуком сапога притоптал и спокойно, вроде бы и голоса не возвышая, поинтересовался:

– Кто здесь есть командир?

– Точно, кайзеровец! Гля, говор какой!

– А сам-то ты откуда такой красивый выполз?

– Хлопцы, а может, того… стрельнуть?

– Кто здесь командир? – повторил Вольф.

Тут у монастырского автобуса задняя дверь разъехалась и выпала из него на свет божий троица, один другого колоритнее. Первый – боров, метра под два, выше пояса из одежды только ленты пулеметные крест-накрест, сам пулемет небрежно так на плече одной лапой держит, пузо, как у этих… самурайских… борцов сумо, и сплошь татуировками разрисовано, прям хоть свежуй и на стену гобеленом вывешивай.