Прекрасные пленницы добывались где придется, причем, по окончании мистерии их отдавали победителям, которые вольны были делать с девушками, что хотели. Если от сего освященного Церковью союза рождался ребенок, с ним носились после, как с писаной торбой, считая, что это дитя — не меньше, чем знамение Господне, и означает оно непременную в будущем удачу для края, благополучие и обильный урожай.

Так что его мать потом без труда и с почетом можно было выдать замуж, а дитя не считалось бастардом, и закон о рабстве на него не распространялся. Дети, впрочем, рождались редко, видимо, Подлунье не являлось возлюбленной Господом страной. Синедрион это обстоятельство крайне огорчало.

Главнейшим же во всей этой священной круговерти было избрание достойного на роль самого Юрия-Победоносца. Решалось дело обычно жребием. В нынешнем году он выпал на князя Кястутиса, и Болард справедливо считал, что такой выбор не случаен.

— Ты что, — сказал он, теребя в пальцах мокрое перо и кусая губы. — Ты что, не понимаешь, что мистерия — только повод, чтобы убить тебя? До восстания, которое, ввиду твоей смерти, скорее всего не произойдет. И черт с ним, с побиванием варана… тьфу, дракона Святым Юрием. Кстати, бедная зверушка…

Осекшись, он вскинул голову и увидел глаза Ивара — зелень била из них нестерпимо ярко. Болард вдруг подумал, что, может быть, он видит сейчас князя в последний раз, и, значит, должен постараться запомнить его вот таким, каким он был при жизни. Эта мысль так поразила банерета, что он отступил и едва не потерял равновесие, позабыв о том, что стоит на лестнице.

— Я понимаю, — сказал Ивар тихо. — Но пойми и ты. Мне нельзя отказаться.

— Почему?

— Потому что если я откажусь, то после, когда мы победим в этой Замятне, любой сможет кричать о том, что консул — трус.

— А это неважно, — Болард пожал плечами. — Горе побежденным, а победителям — наоборот. — Он хмыкнул. — И потом, если тебя убьют, а тебя убьют непременно, никакой Замятни не будет. И консулата не будет тоже.