Она не говорит: я бы предпочла, чтобы наблюдали за мной. И мужчина молчит. Анна не смотрит на него. Частица ее знает, что во сне есть правила, старые законы: если обернешься, мужчина умрет. Она хочет предупредить его, предостеречь от опасности, но сон не позволяет. И она продолжает делать то, что делала. Моет картофелину.

Картофелина маленькая и холодная. На боку шрам. Когда Анна соскребает кожицу, шрам по-прежнему виден. Очищенная картофелина — словно застывшая краска. Анна берет нож и врезается глубже. Вода в кастрюле бурлит.

Теперь блестит обнаженное нутро. Белая плоть покрыта четкими черными линиями. Рисунок ненатуральный. Не хватает симметрии. Анна склоняется над картошкой и замирает. Она почти верит, что может их прочесть, эти яркие черные капилляры. И затем ей удается. Она видит, что внутри полно цифр.

Что это, Анна? говорит голос позади нее. Мягкий, с еле заметным акцентом. Анна, что там написано?

На следующий день она звонит Лоренсу, сначала в десять, и еще раз после полудня. Он поднимает трубку, когда включается автоответчик.

— Это я, — говорит она.

— Я слышу. — Голос хриплый и сонный. Фоном его же голос, только мягче, просит ее оставить сообщение. Затем резко выключается. — Что случилось?

— Ничего. — Она выдыхает — словно избавляется от тяжести. Она позвонила ему до того, как он выпил утренний бокал вина, раньше, чем алкоголь затуманил его мозг. Сейчас в нем еще есть что-то от прежней проницательности. Он нужен ей таким, раз уж она примирилась с тем, что в нем нуждается.

— Как ты себя чувствуешь?

— А что?

— На тебя заведено расследование.

— Врешь.

— С чего ты взял?

— Потому что у меня нечего расследовать. — Она слышит, как он отворачивается и кашляет. — Моя пенсия вряд ли заинтересует Налоговую, она и меня-то едва интересует. Кроме того, для инспектора ты отвратительно надежна, Анна, и столь же отвратительно врешь. И, кстати сказать, твое чувство юмора оставляет желать лучшего. Почему бы тебе не придержать его до вечера, когда вежливые люди станут пропускать все мимо ушей?