— Ты усталая. Они много на тебя наваливают.

— Это не они, — говорит она, и Лоренс кивает.

— Что тебе приготовить?

— Кофе. — Она идет за ним на кухню. Аромат алхимической смеси табака и старой еды. — Ты варишь лучше меня.

— Конечно. Достигается годами практики.

— Я несколько лет тренировалась.

— Ха. Недостаточно. Я еще купил пирожные. Может, ты голодна… останешься на ужин?

— Мне еще нужно вернуться.

— Ты слишком много работаешь, — разочарованно говорит он. — Надеюсь, они это ценят.

— Вроде бы.

— Они так и держат тебя погребенной под жалобами клиентов?

— Нет, у меня кабинет на тринадцатом этаже.

— На тринадцатом. — Лоренс на мгновение замирает в позе уважительного «не верю».

— С окном.

— Окно! Ну что же, мы растем.

Она прислоняется к двери и ест пирожное. Подбирает с ладони, пропитанные медом крошки и смотрит, как он работает. Экономные, выверенные движения. Таким она его и помнит. Не здесь — в Налоговой. Не в повседневных мелочах, а в настоящем деле. Как он наблюдает. Собирает факты.

Она помнит, как он работал. Любезный, благословленный интуицией, непреклонный человек. Когда он был таким, погружался в расследование, он был идеальным инспектором. Так говорят люди, и Анна все еще в это верит. Лучшим из лучших.

Потом он стал меняться. Выпив лишнего, Лоренс становился безжалостным. Мало-помалу его педантичность превращалась в жестокость, и чаще всего в отношении невеж или гуманитариев — такие меньше других склонны задавать встречные вопросы. И Анна первая заметила это. В конце концов, она была ближе всех. Но все всё знали, такова уж Налоговая. А когда посыпались жалобы, первой на Совет вызвали Анну.