Между тем толпа мужиков с косами, вилами, топорами увеличилась до трех десятков человек. Чернобородый в зипуне, поигрывая своим плотницким инструментом, нарочито небрежно поинтересовался:

— Ты из чьих будешь, мил человек?

— Из новгородских земель пришел, — изложил свою обычную легенду Середин. — Вот, езжу по землям русским. Себя хочу показать, на других посмотреть.

— Стало быть, гость ты в наших местах далекий, неведомый, — опять подкинул топор чернобородый. — Никто тебя не знает, никто за имя твое поручиться не может. Как же ты с Новгорода Великого к нам в Чернаву аккурат в половодье забрести исхитрился? Когда ни по дороге залитой, ни по реке ледоходной никакого пути нет? Откель ты взялся, мил человек? С неба свалился али из-под земли вылез?

— Вдоль Олыма по дороге приехал… — Ведун всё никак не мог понять, почему мужики заявились с подручным инструментом, почему никто из них не сбегал за мечом, копьем. Ведь наверняка в каждом дворе оружие есть, как же без него? И время у деревенских имелось, не запыханные они, сломя голову не бежали. — Последние версты во весь опор гнать пришлось. Просто чудом от воды убежал.

— Убежал, сказываешь? А может, она тебя как раз и принесла?

— Я что, бревно, что ли, чтобы меня по воде приносило? — Местные нападать явно не торопились, а потому Середин руку с сабли пока убрал.

— Тогда скажи, мил человек, откуда ты мог приехать по Олыму-то? Вестимо, селений на нем окрест нет ни единого. И не стояло никогда!

— Как это не стояло?! — возмутился Середин. — А Кшень? А Сурава? Я с Суравы как раз и еду. Зима меня там застала, задержался.

— С Суравой ты промахнулся, чужеземец, — засмеялся бородач. — Гости мы там редкие, но бываем. И они нас навещают по-родственному. У меня там свояков двое. У Сбыслава, вон, сестра замужем. Тебе ведомо хоть, кто там за старосту считается?