Краснолицему подали голову второй – венедской – жены. Он насаживал ее с особым старанием, даже череп хрустнул. Кровь оставила на бревнах частокола длинные блестящие подтеки.

– Еще один! – крикнул кто-то. Он тяжело пересекал двор, держа обрубок за рыжие кудри.

– А ну покажи! Не… это не Рюрикович, отрок. Выброси.

Воин пристально осмотрел добычу и швырнул за ворота, туда, где уже высилась гора трупов. Отрубленная голова покатилась, подпрыгнула на кочке и замерла. Торни смотрел на мир удивленно, из правой глазницы медленно вытекало белое молочко.

– Так… кого-то не хватает… – злорадно заключил тот, который любовался частоколом. – Где его сын – Полат?

– Полат, должно быть, в крепости!

– Ха! Ну это ничего, из крепости выкурим… А мурманская курва, Едвинда?

– Так ее в Алодь отправили, и брат ейный сопровождал.

– Ну ничего, ничего… С Рюриком покончим, и до самой Ладоги доберемся…

Стук копыт раздался неожиданно близко. На устланную трупами улицу ворвались трое всадников, первый заорал неистово:

– Варяги! Рюрик едет! За ним Сивар и Трувар. Все с дружинами! И мурмане…

– Откуда им взяться?

– И с воды, и из лесу. Они повсюду.

И конные и пешие рванули к воротам, люди Вадима спешно притворяли створки.

– Стрелы и копья готовь! – заорали за стеной. – Смерть Рюрику! Смерть чужакам!

У Добри потемнело в глазах, сердце забилось бешено, едва не проламывало ребра. Мальчик не сразу смекнул, что к чему, а когда понял, душу охватил ужас. Он пополз дальше, намереваясь скрыться с места предстоящего побоища. Да над головой просвистело. А как только дернулся обратно, перед самым носом вонзился дрот. Мальчик съежился, затаил дыхание.

Тишина повисла мрачная, небо опустилось ниже. Придавило город черными тучами. Неистовые стрибы уносили прочь кровавые запахи, дарили обманчивую свежесть. По щекам Добри поползли слезы, мальчик зажал рот, боясь, что всхлипы выдадут его, а свирепые, пьяные от битвы воины не станут разбираться, кто таков.