— Тебя приглашают во дворец, — сказал он, постукивая пальцами левой руки по темной, покрытой странными зарубками рукояти топора.

Уж не помечал ли он такими зарубками свои жертвы? Эта мысль смутила меня настолько, что я машинально кивнул ему несколько раз подряд.

— Но зачем?

— Об этом ты узнаешь на месте, — угрюмо ответствовал варяг.

К тому моменту, когда мы вышли из дома, на город уже начинали опускаться сумерки. Улицы, с которых лавочники успели убрать столы, практически опустели, лишь кое-где виднелись торопливо расходившиеся по домам случайные прохожие. Никто не хотел бы оказаться на улице после наступления темноты, когда проходит ночная стража. И уж тем более никто не пожелал бы столкнуться с дюжиной дворцовых гвардейцев, которые, к моему ужасу, выстроились прямо перед домом. Я уныло подумал о том, какой урон это нанесет моей репутации в глазах подозрительных соседей. Только теперь мне стало ясно, почему с окрестных улиц так быстро исчезли игравшие на дороге дети, продавцы сладостей и торговцы фруктами.

Дорога до дворца занимала полчаса, но на сей раз, в компании вооруженных северян, топавших у меня за спиной, и их рыжеволосого командира, шагавшего впереди, она показалась мне бесконечной. Я то и дело ловил на себе исполненные жалости или подозрения взоры прохожих: одни удивлялись отсутствию на мне кандалов, другие — многочисленности эскорта для такой малозначительной фигуры. Везде, где мы проходили, в воздухе все еще продолжали витать запахи, наполнявшие эти улицы днем: пахло то дубильной корой, то свежим хлебом, то кровью, то духами.

В конце концов мы оказались возле мраморных аркад площади Августеон, за которыми виднелись дворцовые врата и огромный купол величественного храма Святой Софии. Мое волнение усилилось еще больше после того, как командир неожиданно свернул направо, на длинную узкую улицу, одна из сторон которой была образована внешней стеной ипподрома. На мое плечо опустилась чья-то могучая рука, заставившая меня последовать за ним в темноту.