— Мой праздник? О чем ты говоришь?

Подъезжай к моей машине — узнаешь. У меня есть кое-что… впрочем, лучше я пока не буду говорить тебе ничего. — С этими словами дядя Эл развернулся и молча зашагал по залитой бетоном дорожке, кольцом протянувшейся вокруг дома, прежде чем Марти успел спросить еще раз, что же тот все-таки имеет в виду.

Тоща, не теряя зря времени, мальчик завел моторчик своего кресла, и оно с жужжанием покатило вслед за дядей Элом, удаляясь от шума, доносившегося из бассейна: плеска воды, смеющихся голосов, дребезжания доски на вышке. Прочь от раскатистого баса Старшего Товарища ехал Марти, едва замечая ровное, низкое гудение моторчика кресла: всю жизнь оно и лязганье тяжелых колодок представляли собой музыкальное сопровождение любого его перемещения в пространстве.

Дядя Эл ездил на новеньком «Мерседесе» с откидным верхом. Марти знал, что его родители осуждали дядю за это приобретение. («Смертельно опасная железяка на колесах стоимостью в двадцать восемь тысяч долларов», — так однажды отозвалась о ней мать, презрительно и бесцеремонно фыркнув). Сам Марти без ума от этой машины. Однажды дядя Эл взял его с собой покататься по окрестностям Таркерс Миллс и всю дорогу гнал со скоростью семьдесят, а то и все восемьдесят миль в час: Марти не знает наверняка, потому что дядя Эл скрыл это от него. — Если ты не будешь знать, то и не станешь бояться, — сказал он. Марти действительно ни капельки не испугался, но, напротив, смеялся так, что на следующее утро у него разболелся живот.

Услышав приближающееся жужжание, дядя Эл вытащил что-то из перчаточного ящика автомобиля и, дождавшись, когда Марти подъедет поближе и остановится, положил на ссохшиеся бедра мальчика объемистый целлофановый пакет.

— Получай, малыш, — сказал он. — Это тебе подарок на День Независимости.

Прежде всего Марти бросились в глаза экзотические китайские письмена на наклейке, имевшейся на свертке. Заглянув внутрь, он почувствовал, что от восторга у него перехватило дыхание. Пакет оказался битком набитым всевозможными фейерверками.